
czwartek_ja- March 13th, 2015
Место для сломанных людей называется больница. Я маленький думал: “Боль идет, падайте ниц!” Теперь я вырос, а слова срослись - застыли части на месте. И я знаю вообще-то, что это здание называется не больница, а поликлиника. Грамотный я, хороший я, умный.
В детском отделении многоврачебного заведения я провел, эх, знали бы вы, сколько времени. Много. Мама нас водила сюда часто с сестрой, потому что у нас вечно что-нибудь болело: я от чего-то задыхался, сестра от чего-то чесалась - до чего веселые были времена.
На стенах нарисованы мишки и чебурашки, между ними поучающие плакаты, на них я любил смотреть. Помню, было написано: “САМОЛЕЧЕНИЕ ДО ДОБРА НЕ ДОВЕДЕТ”. Это было непонятно мне, потому что, если можешь что-то сам, зачем куда-то идти, зачем себя навязывать, зачем просить - лежи, пей всякую дрянь, болей смирно. Не нужно сидеть в очереди на скамейках, не нужно слушать чужой плач, вдыхать разлитую в воздухе стерильность вытертых до блеска стен.
Я не мог бегать во дворе с ребятами, как все, потому что быстро кончалось дыхание. “Тихо бегаешь! Тихо же ты бегаешь!” - мне всегда кричали. Я не был душой компании, бывало, что обижали, но в целом, я не изгой нет-нет, я со всеми, да-да. Теперь я вырос и не хочу быть со всеми.
Мои товарищи по двору, мы с ними играли в футбол. Мы с ними играли в “попа”, но только зимой, когда брошенные лыжные палки скользят по снегу, когда школу по радио отменяют из-за мороза. Мы с ними играли в “казаки-разбойники”, но только летом, когда асфальт голый и можно рисовать стрелки куском красного крипича. Но затем что-то стало меняться, потому что ребята друг другу всегда казались разными-равными, одновременно, а затем оказалось, что мы не равны. Одни хотят одного, другие - другого. Меня это удивляло, а моих родителей совсем нет, потому что они знали: так будет. И тех, с кем я бегал, стала притягивать скамейка во дворе, она и раньше нас притягивала, но я от нее убежал, ведь все время сидеть было скучно, а ребята не убежали - не захотели. И вот у них стали расти ноги, шеи и животы, гораздо быстрее, чем у меня.
Я помню Костю, с которым мы бегали рыбачить (мне редко что удавалось поймать). Бегали по стройке, прятались от рабочих, воровали пенопласт, шифер, разводили костры. Потом Костя пропал куда-то, и вот мы с ним встретились в поликлинике - прошло лет семь. Мне за двадцать, ему за двадцать, стоим в коридоре. Он узнал меня почти сразу, а я едва смог понять, что это он: из руки у него выросла кожаная борсетка, на теле какой-то нелепый костюм, ну и шея с животом выросли.
Костя любил яхты очень. Я тоже их пытался полюбить, потому что мне это было интересно, но читать о них мне нравилось больше, чем их строить. Вот Костя и сказал, когда меня увидел:
Здорово!
А затем сказал:
Я только вернулся. Яхты перегоняли. Надо тут мне справку сделать. А ты как?
Я ответил:
Я поступать хочу, учиться. В очереди сижу на комиссию.
Два дня яхты гнали.
Вот как.
Да. И еще, знаешь что. Денег батя просил, машину новую ему купить. И я дал.
Вот как.
Да. Ну я пойду, давай.
Мы строили плот, я помню, чтобы реку переплыть, выйти на плоту в море. Кто постарше говорил, что мы дураки. Плот построили, но он утонул, не захотел нас нести, Костя тогда не расстроился, сказал, что в следующий раз. А потом на месте котлована, где мы пробовали наше судно, появилась поликлиника.