?

(no subject)
ja
czwartek_ja
Ничего не хотел писать по Одессе, я в ситуации не разбираюсь. Но сколько же в сети прогрессивных экспертов по этому вопросу - просто удивительно. Одни пишут: 40 ватников не жалко, в городе мир и покой, поэтому сожгли их заживо - и правильно. Вторые похожи на Леди Макбет - всё пытаются оттереть кровавое пятно, а оно никак не отмывается. И не отмоется, героям слава. Знаете, мои либеральные друзья, которые за все хорошее против всего плохого, если вы принимаете это дело как должное и репостите, а 9го мая пишете про изнасилованных советскими солдатами немок и про ценность человеческой жизни - бог вам судья. Мне вас никогда не понять.

(no subject)
ja
czwartek_ja
И здесь тоже не дают курить, естественно, внутри заведения, нужно отходить в сторону на несколько метров от двери, иначе на тебя вежливо наезжают. Сиди прямо на тротуаре, упрись спиной в стену, смотри вверх. А нормально, мне нравится.
- Какие у тебя проблемы сейчас, главные проблемы?
- Как только самолет поднялся в воздух, начались мили-футы-фаренгейты. Я утратил способность измерять вещи.
Она вытянула ноги, растянула их до кончиков своих потертых замшевых туфель на каблуке.
- А ты используй меня.
- В смысле?
- Во мне пять футов два дюйма.
Я посмотрел на нее и подумал - ладно. Моя последняя девушка была ростом в одну Джилл. Предыдущая девица - одна целая и три десятых Джилл. Моя старая кровать, похожая на больничную: две Джилл.
- Э! Паренёк, тебе повезло, вон какая у тебя чикади.
- Чего у меня?
- Ты с ним полегче, дружок, он только из России приехал, он еще не знает этих слов.
- А! Молодец. А чем ты занимаешься?
Я подумал.
- Ничем. Вернее как, я хотел было чем-то заниматься, но потом встретил эту девчонку, и она меня убедила, что можно ничего не делать.
- Твоя правда, парень, твоя правда. Там в баре моя бывшая, пойду разведу ее на жаркую ночку. Девица - что надо. Веселитесь!
У Джилл звонит телефон, ее сестра, которая уже успела набраться, кричит с другого конца: "Иди домой! И тащи сюда этого симпатичного русского!"
Не кусай мне пальцы, глупая. Ты же не понимаешь, с кем связалась.

(no subject)
ja
czwartek_ja
Волнение перебирало пальчиками нутро, пока зеркало доказывало глазам: все в порядке, ты молодец. Ни одного седого волоса в сорок семь, молодец. А если бы и были, то были бы вырваны, удалены, истреблены - молодец, молодец. Посмотри еще раз - все как надо.
Набрала воздух носом - с шумом - подразнила пальчики внутри.
Пора было выходить, лето, тепло.

Приятного вечера, мадам: это Кевин у входа. Спасибо. Она выбрала итальянский ресторан. Без машины, здесь пешком минут двадцать.

Валя уже была внутри, она сидела за столиком скромно, была одета хорошо. Но видно было, что ей неловко в новом месте.

Да. Они с Юлей увидели друг друга, стали улыбаться, уголки губ сами полезли вверх, сами-сами. Тепло в руке, боже мой.

- Я не знаю, с чего начать, - сказала Валя. Смеялась.
- Давай сначала еду закажем. Как ты устроилась, где ты?

Юля поняла, что до сих пор держит Валю за руку.
- Я чувствую кольцо.
- Я его никогда не снимаю.

И сколько было слез тогда - им это кольнуло. Скользкий звук - так кожа передает растертое тепло, через красноту.
Валя сказала:

- При таком свете мало что видно. Но ты как будто не изменилась.
Помолчала.
- А я? А я изменилась?
Юля лучилась улыбающимися глазами:
- Нет, почти совсем не изменилась.
Юля сказала правду, глядя на русые, слегка вьющиеся Валины волосы.

Ужин закончился, обеим стало невмоготу находиться в окружении людей, как в броне, Валя предложила ехать к ней. Потому что она в отеле, одна, там никто не будет мешать.

Пока маленькие дома разных цветов катились в окне, они сидели в такси. Двадцать пять лет прошло, обе знали точно. Валя случайно оказалась в городе, в стране. Она смогла найти Юлю, потому что это было несложно - здесь Юлю знали все. Обещание на влажных губах тогда было таким: не дать бежать потоку ничего не значащих изображений. Никто не имеет права отобрать у нас этой встречи - решили обе тогда. Юля уехала больно из провинциального русского города.

Чужие фотографии летели потоком, но мы же не такие, мы особенные, помнишь? И у нас то же: амбиции, семья, дети, но только по-своему, другими цветами, в другом виде.

Бутылку вина взяли внизу, наверху балкон с огнями, слова ложились в часы, потом смотрели, как встает солнце. К тому времени, как оно взошло, уже стояли перед глазами трудности, перемещения в пространстве, люди со стороны Юли, люди с Валиной стороны. Разогнали в четыре руки всю эту толпу, пусть уходят. Валя разделась первая, сама, Юля молча смотрела, потом позволила прикоснуться к пуговицам на блузке, но в какой-то момент не выдержала и обняла Валину голову. Все разбегалось и убегало изнутри, когда пальцы гладили живот, и летел запах, освобождая часы от слов, таким образом они шли гораздо быстрее.

Валя смотрела на себя и видела, что голова стала серой, вокруг глаз танцевали морщины. Юля увидела свой заострившийся нос, из губ ушла плотность, седая прядь заявила о себе среди потускневших волос.

Валя сказала:
- Я очень счастлива.
Юля закрыла глаза и погрузилась в тепло завершенного дела.

Сентябрь, 2015, Чикаго

(no subject)
ja
czwartek_ja
Несколько слов.

Фото Бродского висели буквально везде, некуда было спрятаться - смертельно надоела эта икона. И это при том, что я когда-то к Бродскому относился очень хорошо, читал, цитировал, хотя сейчас из памяти все повылетало, кроме каких-то кусков "Вертумна", "Части речи" и всякого уже вытертого до блеска "не выходи из комнаты" и "уста не забили глиной". Большой поэт? Да. Пойду продам его книгу "Watermark", она меня раздражает, сейчас кажется напыщенной, как пустая игра форм сочинения Полины Барсковой: "Живые картины" начали меня выводить из себя уже к двадцатой странице.

Всю мою юность заполняли люди, которые уехали - Набоков, Бродский, Бунин, бог еще знает кто. Говорилось: вот мастера, смотрите! Весь мир смотрел и вы смотрите! И я честно вглядывался, а теперь ощущаю пустоту. Сделавшие страну для себя такой, как им было удобно, чтобы можно было ее любить далеко-далеко. Их пытались и до сих пор пытаются пересадить на место зияющей раны, чтобы ее затянуть - но не выходит, не натягивается. Печатайте больше Набокова - но его музей в Петербурге это две с половиной комнаты, где лежат мёртвые бабочки. И всё. Потому что Набокова здесь не было, смиритесь. С Бродским - похожая история, две или сколько там их маленьких комнаты на Литейном, за которые так долго шла борьба. И это всё. Тиражи-тиражи его сочинений, хостел, в котором я когда-то работал, переименован в "Brodsky-hostel", Бродского прожевала и выплюнула поэтесса Вера Полозкова, обабив его окончательно.

К черту, к черту всю эту музыку. Она опять мимо.

(no subject)
ja
czwartek_ja
И вот наконец-то я прочел "Завод "Свобода"" Букши, и несколько фраз крутится в голове. Первая - роман мало весит. Не в том смысле, что книга небольшая по объему, а просто таково ощущение, близкое к физическому. После "Свободы" появилось острое желание, чтобы меня "придавили" словом.

Вторая фраза - так больше не надо. Затупившиеся модернистские инструменты да еще и применяемые наобум, нет-нет. Больше не нужно.

Третья фраза - так и есть. Люди моего возраста так и смотрят на наше недавнее прошлое - все фотографии помутнели, пленка старая, звука нет. Зачем лезть в эту вещь в себе, пусть она для нас будет более уютной и понятной, по-нашему. Слепим из того, что было - из бабушкиных рассказов, из своих отрывочных воспоминаний, из пожелтевших документов и рваных кинохроник.

Слепим, раскрасим модными иллюстрациями, издадим в удобном карманном формате, и чтобы читалось быстро, и чтобы cum grano претензии на.

В романе есть очень удачные кусочки, но общий тон меня не устраивает, я не люблю, когда не кричат.

Одним словом, мимо. Как и с "Бывшим сыном" Филипенко, который мне похожим образом рекламировали знакомые.

Толстый, тонкий
ja
czwartek_ja
Место для сломанных людей называется больница. Я маленький думал: “Боль идет, падайте ниц!” Теперь я вырос, а слова срослись - застыли части на месте. И я знаю вообще-то, что это здание называется не больница, а поликлиника. Грамотный я, хороший я, умный.

В детском отделении многоврачебного заведения я провел, эх, знали бы вы, сколько времени. Много. Мама нас водила сюда часто с сестрой, потому что у нас вечно что-нибудь болело: я от чего-то задыхался, сестра от чего-то чесалась - до чего веселые были времена.

На стенах нарисованы мишки и чебурашки, между ними поучающие плакаты, на них я любил смотреть. Помню, было написано: “САМОЛЕЧЕНИЕ ДО ДОБРА НЕ ДОВЕДЕТ”. Это было непонятно мне, потому что, если можешь что-то сам, зачем куда-то идти, зачем себя навязывать, зачем просить - лежи, пей всякую дрянь, болей смирно. Не нужно сидеть в очереди на скамейках, не нужно слушать чужой плач, вдыхать разлитую в воздухе стерильность вытертых до блеска стен.

Я не мог бегать во дворе с ребятами, как все, потому что быстро кончалось дыхание. “Тихо бегаешь! Тихо же ты бегаешь!” - мне всегда кричали. Я не был душой компании, бывало, что обижали, но в целом, я не изгой нет-нет, я со всеми, да-да. Теперь я вырос и не хочу быть со всеми.

Мои товарищи по двору, мы с ними играли в футбол. Мы с ними играли в “попа”, но только зимой, когда брошенные лыжные палки скользят по снегу, когда школу по радио отменяют из-за мороза. Мы с ними играли в “казаки-разбойники”, но только летом, когда асфальт голый и можно рисовать стрелки куском красного крипича. Но затем что-то стало меняться, потому что ребята друг другу всегда казались разными-равными, одновременно, а затем оказалось, что мы не равны. Одни хотят одного, другие - другого. Меня это удивляло, а моих родителей совсем нет, потому что они знали: так будет. И тех, с кем я бегал, стала притягивать скамейка во дворе, она и раньше нас притягивала, но я от нее убежал, ведь все время сидеть было скучно, а ребята не убежали - не захотели. И вот у них стали расти ноги, шеи и животы, гораздо быстрее, чем у меня.

Я помню Костю, с которым мы бегали рыбачить (мне редко что удавалось поймать). Бегали по стройке, прятались от рабочих, воровали пенопласт, шифер, разводили костры. Потом Костя пропал куда-то, и вот мы с ним встретились в поликлинике - прошло лет семь. Мне за двадцать, ему за двадцать, стоим в коридоре. Он узнал меня почти сразу, а я едва смог понять, что это он: из руки у него выросла кожаная борсетка, на теле какой-то нелепый костюм, ну и шея с животом выросли.

Костя любил яхты очень. Я тоже их пытался полюбить, потому что мне это было интересно, но читать о них мне нравилось больше, чем их строить. Вот Костя и сказал, когда меня увидел:
Здорово!
А затем сказал:
Я только вернулся. Яхты перегоняли. Надо тут мне справку сделать. А ты как?
Я ответил:
Я поступать хочу, учиться. В очереди сижу на комиссию.
Два дня яхты гнали.
Вот как.
Да. И еще, знаешь что. Денег батя просил, машину новую ему купить. И я дал.
Вот как.
Да. Ну я пойду, давай.

Мы строили плот, я помню, чтобы реку переплыть, выйти на плоту в море. Кто постарше говорил, что мы дураки. Плот построили, но он утонул, не захотел нас нести, Костя тогда не расстроился, сказал, что в следующий раз. А потом на месте котлована, где мы пробовали наше судно, появилась поликлиника.

(no subject)
ja
czwartek_ja
На занятии читали текст про "Три сестры" Чехова - очень смешной, на английском, для уровня Elementary. В четырех строчках был пересказан весь сюжет пьесы, мне стало весело. Студентке весело не было, потому что "Три сестры" она не читала. Про Чехова она сказала, что что-то о нем слышала, а именно о пьесе "Яблоневый сад". Я сказал: "Вишневый". Двадцать с лишним лет девушке, учится в Академии художеств на искусствоведа, читать ей никогда не нравилось - отнимает много времени. Она милая, у нее есть чувство юмора, хорошая работа, она замужем, всем довольна. На следующем занятии она мне говорила про зубра. "Зубр!" - говорит. "Бизоны, зубры, я их путаю все время", - я ответил. - "А разве они еще не все вымерли? Или что-то в этом роде". "Нет, - говорит. - В Тосно есть, в заповеднике. Можно на велосипеде туда доехать, прокатиться, там красиво".
Я сказал: "Я даже не знаю толком, где это Тосно".
Она: "Вот как! То есть про "Сад" вы знаете и про Чехова, а про Тосно - нет. Это ж тут рядом".
Я: "Возможно. У меня нет времени кататься, к сожалению".

Это правда. Я преподаватель, каждый час моего времени мне нужно перерабатывать в деньги, остальное - в сон. Иначе мне не выжить. Иногда я не сплю, потому что читаю, без чтения не могу. Иногда не сплю, потому что пишу - но это случается гораздо реже.

Сегодня моя студентка сказала мне, что я, мол, неправ, что иногда злюсь на людей, которые считают образовательный процесс большой веселой игрой. Я ответил, что это все-таки определенный труд, насилие над собой - здесь ничего не поделаешь, не всегда выходит только играть. "Нет, - говорит она. - Жизнь это праздник, карнавал, радость каждый день, гости, вкусная еда". "К сожалению, за этот карнавал кто-то должен платить, даже если вы этого не осознаете".
Она: "Не хотят - пусть не платят, у каждого в жизни есть шанс изменить свою судьбу, тогда за них будут платить".
Я: "Не все в этом мире рождаются в одинаковых условиях, так уж вышло".
Она: "Шанс есть у каждого".
Я: "Да, только у кого-то из десяти, а у кого-то из миллиона".
Она: "Ой, ну и что же теперь делать?"
Я: "Иногда не дурно бы об этом помнить".
Она: "Это как у этого Чехова, которого вы мне посоветовали. В "Крыжовнике"".

Я пел, мы пели
ja
czwartek_ja
Слова «На правое дело он поднял народы/На труд и на подвиги нас вдохновил!» были заменены на «Одна ты на свете/Одна ты такая», - сказал диктор по телевизору. Моя тетя пожала плечами: «Все равно старые строчки на язык просятся».

Интернета не было, ведь и компьютера у меня тоже не было, поэтому я много разговаривал по телефону со всеми подряд – ни о чем. Но тогда я звонил Мише по делу, я был в девятом классе.
- Ты пишешь или нет? Давай, пиши: «Одна ты на свете, одна ты такая. Забытая богом…»
- Как?
- Пиши: «Хранимая богом родная земля».
Завтра первой парой у меня предмет под названием «Человек и общество» (мы называем его «ЧИО»), и Валентина Витальевна поставила нас перед выбором: или пишем контрольную или читаем наизусть слова гимна России. Шел 2001 год.
Миша был одним из первых, кто нашел слова, поэтому все ему звонили, а он диктовал, стоя в прихожей квартиры своей бабушки с телефонной трубкой в руках. Текст зашуршал по десяткам тетрадей, улегся в клетки – бисерно, мелко, иногда грязно, криво – улегся. За ночь из клеток вылез – через сопение ноздрей проник в коробочки и черными, синими, фиолетовыми наклонными скачками с паузами затих – записался.
Звонок прозвенел, а мы уже знали что делать, встали и вытянулись рядом с партами, чтобы поприветствовать Валентину Витальевну, но когда она попросила нас сесть, мы не сели. «Мы сейчас споем!» - Лена сказала. И мы запели.
Мы очень громко пели, пожалуй, слишком громко, не попадая друг в друга, прямо кошачий концерт, но потом в коробочках все настроилось, и мы стали чувствовать ритм. Мелодия все равно размазалась – разошлась – иногда голоса в разных частях класса резонировали, и получалось, что нас как будто больше, не тридцать человек, а все сто. «Очень плохо поем», - шевельнулось у меня в груди. Но все помнили слова, рты звучали, а потом дышали в тех местах, где были паузы в скачках - нам подсказывали черные, синие, фиолетовые, выбрались из клеток. Когда скачки перестали бежать перед глазами, мы поняли – все, больше петь нечего и решили, что пора хлопать – концерт ведь. Я посмотрел на Валентину Витальевну и увидел, что у нее слезы: «Видели бы вы… Слышали бы вы… Как это у вас… Звучало!» И столбик пятерок появился в журнале – тридцать пятерок.
А затем был урок биологии. Мы решили, что споем и на биологии – а что? У нас как будто гастроли, слушайте и вы, Екатерина Юрьевна, потому что вы нас все равно не остановите. Не возникнет столбика пятерок – мы же просто так.
А затем был урок литературы, который вела Ольга Юрьевна, и мы тоже построились и стали петь, как только наш учитель зашел в кабинет. В этот раз получилось, пожалуй, лучше всего, хоть я опять тонул в вязком киселе из голосов, они прибывали-убывали, окружали нас, мы были – они, нас укачивал собственный звук. Когда бег скачков перестал, мы захлопали в ладоши, и в кабинет ворвалась завуч по воспитательной работе – красная.
- А я думаю, где орут уже третью пару подряд? Я на четвертый этаж – там уже не орут, а орут на третьем. Я на третий – а на третьем уже тишина, а теперь слышу – на первом заорали, наконец-то нашла. Я так и знала, что это ваш класс!
Мы смеялись только и опять сами себе хлопали.
Потом пошли годы, и когда из курантов уходил еще один у всех на глазах, я стоял перед большим телевизором, с бокалом шампанского в руке, и после поздравления президента, заиграл гимн. За моей спиной я снова слышал размазанную, нестройную, дрожащую мелодию, но вот только рты не звучали вовремя, не было ритма – я оглянулся, и увидел, что мало у кого пляшут в глазах черные, синие, фиолетовые. А мой собственный рот дышал в такт, потому что так уже случилось однажды, и вряд ли теперь что-то изменится.

Петербург, 2014-11-09

(no subject)
ja
czwartek_ja
Фрагмент моего летнего путешествия по Крыму. С фото. Решил запостить в отдельном блоге

(no subject)
ja
czwartek_ja
Ох, а когда мы были молодыми, ребята, что творилось, что творилось. Искры летели из глаз - честное слово! Катишься на пузе с ледяной горки, набираешь снега под одежду - под одежду набираешь - снег, снег, снег, снег - мокро, сил нет! И врезаешься головой в кого-то, кто еще отползти не успел после спуска, впереди - потеха!
И лед, и снег, и все такое большое, а потом я вырос и понял, что горка моя - маленькая, так прямо сразу и понял. А раньше я боялся с нее кататься, потому что думал - не устою на ногах своих лыжных, когда будет впереди трамплин, ох не устою на скользких деревянных ножищах-ступнях-подошвах, не устою, глупый я маленький, недоделанный еще совсем, и ноги на шарнирах подгибались, и я падал лицом в снег. Потом, правда, научился не бояться и хорошо прыгал, но не высоко - тяжелый был, пухлый, красный.
Горка сама по себе уменьшилась, потому что я рос. И еще приехали мужики на тракторах, стали ее кромсать на песок, чтобы построить автостоянку, а потом еще кромсать, чтобы в школьном парке, где я по осени гулял и рассматривал грязных, сваленных с постаментов гипсовых пионеров, в этом парке, в общем, захотели построить дома такие, знаете, особнячки с гаражами, с зелеными ровными газонами, которые нужно каждый день стричь - ну как все приличные люди делают в тех фильмах, что у меня были в детстве на видеокассетах. Вот все и поменялось. Только я прежним остался, ребята, ничего мне не делается, ничем меня не возьмешь, я не умею в колесе вертеться. Расту только.